|
|
|
ГЛАВНАЯ РЕКЛАМА ПОДПИСКА ЭЛЕКТРОННАЯ ВЕРСИЯ НАШ КОЛЛЕКТИВ |
Письмо из
Америки
Моя горькая память в истории каждой семьи война оставила свой трагический след Николай МАРЧЕНКО "Наши мертвые нас не оставят в беде", – строки из песни Владимира Высотского я вспоминал, когда читал письмо, пришедшее в редакцию из американского города Бэлвилл. Его автор, Татьяна Мак Кой, урожденная Василенко с Киевщины. Более того, она наша коллега – много лет отдала журналистике. Война не пощадила семью. Дядя Татьяны погиб под Сталинградом, но, как выяснилось, стал кем-то вроде ангела хранителя для семьи. Хутор, где похоронен Григорий Василенко, Татьяна называет Чеботаревкой. Однако, скорее всего, имеется в виду х. Чеботаревский Серафимовичского района. В администрации поселения мне сообщили, что в списках захороненных в братской могиле Василенко не числится. Однако недавно они получили архивную справку (где фигурирует "Чеботаревка"). В ней сказано, что политрук роты 36-го стрелкового полка 14-й гвардейской стрелковой дивизии (в этой должности он пробыл всего две недели) Григорий Василенко погиб 20 августа Публикуем (в сокращении) письмо, которое начинается с описания горькой участи семьи Василенко. «...Дедушка по отцовской линии умер через месяц после моего рождения, а по маминой линии – был услан в Сибирь накануне голода 1932–1933 годов. Моя бабушка умерла с голода, выброшенная из родной хаты. Вместе с ней умер четырехлетний (дядя) Миша. В семье свекрови маму невзлюбили, обзывали "голытьбой". Защищал сироту-невестку только дедушка. Был бы жив мой дядя Грицко, он бы тоже защитил. Григорий был любимцем в семье Василенко. Отец преклонялся перед ним, гордился его мечтой стать офицером, чтобы, как говорится, "грудью за Родину". Перед войной семья почти не видела Григория – он учился в политучилище. А началась война – что было и надеяться? Немцы овладели Киевом. Многие бойцы необстрелянные, как мой отец, попали в окружение. А это ж, если не смерть или плен, так оккупация, в которой прибившиеся, как мой отец, к родному дому чувствовали себя как на пороховой бочке. Отцу "повезло", как никому: в их доме расположились немцы. Остается только догадываться, как жилось им на продолжении двух лет под одной крышей с врагом. Боялись, чтобы никто не заложил, ведь где-то воевал коммунист Григорий Василенко, а немцы такое не прощали. У многих была своя "амбразура", на которую – грудью... Где-то гибли матросовы, в том числе и в Сталинграде, где-то таранили врага летчики, а где-то, не думая о себе, лезли под дуло автомата, как та женщина, по-уличному Циркульша, вырвавшая мою мать из толпы евреев, которых гнали на расстрел. После войны отец дал клятву узнать, как погиб дядя и где захоронен. Через много лет придет письмо от школьников из Волгоградской области. Они ухаживали за братской могилой, где спал вечным сном и наш Григорий... Разрыдается мать, которой уж и оставалось всего несколько лет пожить. Борьба за кусок хлеба обременила нас так, что никто и не помышлял съездить на тот хутор под Сталинградом. У каждого была своя жизнь, заботы. И всегда не хватало денег на поездку. Меня судьба забросила в Америку. Потеряв родителей, я по-другому смотрю на жизнь: она уже не кажется "вечной". Пора сделать то, что вошло в сознание клятвой. У меня таких клятв три: разыскать картины отца-самоучки и разместить их в художественной галерее, поставить памятник на дедушкиной могиле, поклониться сталинградской земле, где капли крови убитых, в т.ч. и гвардии политрука Василенко, прорастают полевыми маками. Может, не ради отцовской памяти мне нужно это, а для себя? Ведь когда-то дядя Грицко, уже убитый под Сталинградом, спас от смерти не только отца, но и меня, тогда еще и не родившуюся. А дело было так. Отец в оккупации находил время на рисование: то соседа нарисует в соломенной шляпе, то брата Гришу-фронтовика. Раз так увлекся, что не заметил, как склонился над ним Фриц-переводчик. Как завороженный смотрел, как бегал карандаш по бумаге, удивлялся: Украину фюрер планирует использовать как ресурс рабочей силы и материалов, а здесь свои дюреры?! Оккупанты послали отца в Киев учиться малярству. Но когда докатилась волна освобождения до Киевщины, кто-то указал командиру-красноармейцу на дом, где "стояли немцы" и жил "Василенко-запроданец". Разъяренный офицер заскочил во двор, расстегивая кобуру. Если бы не дедушка, точно застрелил бы отца. Старый вояка первой мировой Дмитро Василенко почувствовал, что наступил момент, когда он должен заступить грудью не царя и Отечество, а родного сына. И он, седой и больной сердцем, выступил вперед и прокричал в пистолетное дуло: "Что ж ты... своих-то?! За что? Что Бог талант дал? Так хиба ж он виноват... Чего ж вы их тут пооставляли немцам?! Скажи мне – чего?". Дуло дрогнуло, но не опустилось. Дедушка захлебывался от кашля: "У меня за иконой уже лежит одна похоронка – на Грицка, такого же, как и ты, политрука... И дочку угнали в Германию... А ты и этого хочешь пристрелить?". Дуло медленно опустилось. Офицер сник. Поглядел на дедушку, на белого, как мел, отца, на беременную маму, на как бы вросшую в землю свекровь. Как выстрел бросил: "В штрафбат!" Отец попал в 28-ю отдельную истребительно-противотанковую бригаду, но был спасен. Руку с наганом отвел от него не только дедушка, а и брат, лежащий где-то между Доном и Волгой. Отца обходили на войне шальные пули и осколки. В составе 330-го гвардейского истребительно-противотанкового артиллерийского полка он окончил войну в Вене гвардии младшим сержантом. Вернулся с медалями "За отвагу" и "За боевые заслуги". Но жизнь прожил, как подбитая птица: взлететь бы, да рана не дает. То, что случилось в их дворе осенью 1943 года, изранило его на всю жизнь. На своей журналистской стезе мне приходилось сталкиваться с историями, прожигающими душу. Я старалась помочь чужим людям, забыв о родном отце. Приходилось заниматься изучением партизанского движения, писать очерки о местных героях: легендарном генерале, дважды Герое Советского Союза Андрее Кравченко, который переправил танковый корпус по дну Десны, дважды Герое летчике Михаиле Бондаренко, Герое Советского Союза Андрее Гириче, комбате Иване Борщике, подвиг которого отмечен не только званием Героя, но и занесением навечно в списки 1-й батареи 239-го артиллерийского полка. За годы газетной работы ни разу не попыталась написать о своих родственниках – считалось неэтичным. В Америке я поняла, в чем сила их общества. В гордости, а не в ложном чувстве скромности: за дедов и прадедов, на жизни которых изучают историю страны. Как и социализм, капитализм считает семью ячейкой общества, но только нет здесь Павликов Морозовых. Понимание чужой судьбы, часто сложившейся под давлением обстоятельств, перегибов и ошибок, здесь остается живым чувством. Если прапрадед воевал на стороне поверженных конфедератов и кто-то вывесил флаг конфедератов в день его гибели – за это не ссылают на Аляску. Индейцам, в XIX веке раздавленным как нация, стали воздвигать памятники, "Тропа слез", которой их гнали в резервации, стала объектом туризма. Я же обнаружила, что имен моего деда, раскулаченного казака Ивана Могильного, и его семьи, совсем нет в Книге памяти жертв Голодомора, как нет и в Книге памяти их родной деревни Сотниковка. Хотя я отдавала в конце 1980 – начале 1990-х свой список в руки ответственному за сбор фамилий работнику администрации. На запросы в архивы Украины о их горькой судьбе отвечают: нужно платить за это деньги. Вот как: сначала у нас отобрали дедов, а потом, когда нам захотелось узнать о них что-то, поклониться если не могилам, то хотя бы канавам да оврагам – нам преподносят это в виде платного сервиса. По счастью, в архивах России все четко, без намека на деньги. Подольск выдал мне информацию об отце, его боевом пути и наградах (медали эти мои сестры на Украине, скорее всего, продали за хорошую денежку где-то в средине 1990-х, когда не торговали разве что матерью). Не много информации о Григории. Архивные работники подтвердили название хутора (Чеботаревка), где похоронен дядя, на карте, а только г. Серафимович. Могила, надеюсь, осталась, и есть кому сорвать на ней бурьян. Григорий Василенко, политрук роты 36 гвардейского стрелкового полка 14-й гвардейской стрелковой дивизии в составе 63-й армии погиб 20 августа 1942 года в боях на ближних подступах к Сталинграду. Нужно ли говорить о том, какие это были бои, если одно слово "Сталинград" говорит обо всем? Но в картотеке учета награжденных имя Василенко Григория Дмитриевича... не значится. Как же так? У отца-"штрафника" две медали, а у брата его, воевавшего с первого дня войны и заплатившего за Победу жизнью, – ни одной?! Даже "За оборону Сталинграда", которой были награждены 750 тысяч защитников цитадели на Волге, не дали. Справедливо ли это? Отвечает ли нравственным нормам общества, в котором никто и ничто не должно быть забыто? Надеюсь получить ответ на это от Российского комитета ветеранов войны, от администрации Волгограда и от вас, дорогие мои современники политрука Василенко – давно поседевшие, но, надеюсь, помнящие его. Как он воевал, как погиб, чем запомнился? Может, у кого-то он есть на снимке? Перелистайте страницы памяти. Ну должен же кто-то помнить его – курчавого, русоволосого, крепкого телом и рослого. Я уверена, он был таким же солдатским любимцем, как и мой отец – командир артиллерийского расчета Павел Василенко (сначала 329-го, потом, с 9 июля 1944 года, – 330-го гвардейского истребительно-противотанкового артиллерийского полка 9-й бригады). Может, найдется кто-то, кто воевал с ним? В моей библиотеке есть книжка "The Russian Journal" Джона Стейнбека, и в ней – об Украине и Сталинграде, которые писатель посетил в первые после войны годы. Я вижу Сталинград в страшных руинах. Босых девчат в украинской деревне, танцующих друг с дружкой... Женихов у них отобрала война. Отобрала мечты, искорежила жизнь. Но не отобрала память. Поэтому и взываю: отзовитесь те, кто хоть чем-нибудь причастен к военной судьбе братьев Василенко, расскажите мне о них, солдатах войны. Жду весточки и от тех, кто писал в свои школьные годы то письмо матери Григория в 1968–1970 гг., кто приносил все эти годы на его могилу цветы, ухаживает за ней сейчас. Низко кланяюсь вам, волгоградцы. Татьяна
МакКой
г. Бэлвилл, шт. Иллинойс, США.» |
Наши
партнеры
    |
|
|